Просто написал

[Nela]

Андрей, с огромным удовольствием прочитала все твои произведения, здесь выложенные. Рада, что у нас на форуме еще один талантливый поэт "рассекретился". :victory1:

[Чечако]

Андрей, просьба вычлени из работ "Уроки". и "Отечество" непосредственно что именно ты оцениваешь и относишь к туманной категории "Бред", пожалуйста.

[Чечако]

В личке написал. Прости брат.

Мне нравится Любая реакция читателя, кроме равнодушия.

Я намерено написал про "Дятлов с Кубы", и про "Финнов", и про "стройотряды из Красноярского края".

Ели же мы Кубинский сахар. А у финнов короеда нет?!

Опус про "короеда" - сатирический. Отсюда и применённые приёмы. Прощать не за что!

Личку прочёл и ответил.

Пиши ещё на меня что желаешь! Пытайся! Обсмеять!

[ivgribnik]

Уходит лето.

 

Уходит лето, в сумерках дома,

Прозрачней воздух, запахи острее

И время, будь-то движится быстрее,

Еще чуть-чуть и вот она — зима.

Уходит лето, пестрая вуаль

Осенних листьев землю укрывает

И счастлив тот, кто это понимает,

А кто не знает, тех немного жаль.

И грустно пусть, но на душе светло

И облака куда-то уплывают,

И льют дождинки, будь -то понимают,

Оплакивая вешнее тепло.

Уходит лето, но еще гроза

Сверкает и грохочет где-то

И еле слышно падают слова

В пустой колодец, высохший за лето.

И ускользают тени и лучи,

И образы неясны и туманны.

Все объясненья новые твои

Понятны мне, но вовсе не желанны.

Но что же делать нам с тобой теперь,

Уходит лето, будь то понимает,

Наряд зеленый на цветной меняет

Совсем не плотно прикрывая дверь.

[ivgribnik]

Дырка в кармане.

 

Я не ханжа и не эстет, и если честно, между нами,

Мне все равно, во что одет, когда иду я за грибами.

И коль не стыдно показать, и даже есть чем возгордиться,

Иголки в волосах моих, не тот предмет, чего стыдиться.

И пусть коленки на штанах землей измазаны изрядно,

Ведь лес для нас - на то и лес, чтобы НЕ ВЫГЛЯДЕТЬ опрятно...

На флэшке фотографий сотня, корзина полная грибов,

А сколько предстоит услышать, приятных, в общем смысле, слов!

Вальяжно на диван улечься, и пиво сладостно втянуть.

И находясь под впечатлением, в конце-концов... увы заснуть.

 

 

Но красота такая штука, постичь её не хватит слов,

Никто, наверно, не помирит двух разнополюсных полов!!!

И все, что в общем очевидно, и нет причины объяснять,

Для дам, предмет настолько сложный, что сразу вспомнишь чью-то мать:

«Ты взял косынку, нет не эту. А впрочем обе забирай.

Еще, пожалуй косметичку..., терпи Андрей не возражай.

И двухлитровый термос с чаем, два зеркала и гребешок...,

И кофточку, что посветлее, ты в вещевой сложи мешок.

Взяла б еще и туфли эти, что от погоды завтра ждать?»

Ну как такое отношенье к грибной охоте приравнять.

 

Мне повезло, в тот день злосчастный, я в лес отправился один -

Свей судьбы и настроенья владелец, даже - господин!

А чтоб с женой разлуку сгладить, в карман расчёстку положил.

Как будь-то красотою грезил, как будь -то с этой мыслью жил.

Взгляд одобрительный увидел и о содеянном забыл...

(Ведь отношение к проблеме я в первых строчках объяснил.)

Автобус, лес, простор, грибы, и в речке плещутся бобры,

В болоте спелая брусника, корзина полная, взгляни-ка.

Погода — чудо хороша, поет восторженно душа!

Но в сапоге, мне что-то жмет, хотя душа моя поёт...

 

Терплю, иду, но, между нами, я не доволен сапогами,

Я у китайцев их купил. До той поры спокойно жил...

Теперь в лесу любая кочка, как будь — то скипидара бочка

На рану вылита сполна. Да и ещё к тому спина....

Ну вот дошел, стою в лесу.... осознаю, чего несу.

И вспоминаю (не критично), перед явлением домой,

Я должен выглядеть прилично, пусть даже не самим собой!!!

В карман опущена рука … пустой карман - для дурака....

А где - ж расчёстка, как же так, не уж - то я забыл, дурак!

 

И что там жмет мне в сапоге? В камане дырка, а расчестка,

Несложный совершив маршрут, легла, там где её не ждут.

И снят сапог, и легкость в теле. Ногам свобода, неужели?

И весь в мечтах, на небесах, подумал вдруг.... о волосах,

Ведь мнение жены важнее. Что может для двоих нужнее,

Чем пониманье и любовь, ведь объяснять не стоит вновь -

Для настоящего мужчины, поступки=суть не беспричинны...

Моё к тебе, жена , вниманье - предмет любви и подражанья.

 

Ну вот и мой пробор налажен, соплями, что ли напомажен.

В руках корзина и вперед, что там на остановке ждет?

Грибы лежат, как на подбор, на солнце искрится пробор,

И предвкушая вздохи, ахи иду... быстрее черепахи...

И что же, вижу мой автобус, застыл на остановке тихо,

И с остановки контингент в себя он впихивает лихо...

Метнулся из последних сил, и уронив на землю флягу

Ногой я все же зацепил... предположительно корягу.

 

И вот тогда я ощутил всю прелесть перевоплощенья.

Был, в в общем всем, а стал ни чем - предмет насмешек и презренья.

Корзина, веером грибы, расческа выгнулась упруго...

Во всем движении моём была бессильная натуга.

Грибы помяты, но пробор на голове моей остался

Ушел автобус, был другой, которого я всё ж, дождался.

Мораль: пусть собраны грибы, и пусть они помяты, странны,

В любой момент, своей жене должны мы, все таки, желанны...

[ivgribnik]

Рассказ третий: "КОГДА НАД ГРОБОМ СТАРЫМ ПОДЫМЕТ СТАРЕЦ ПЕРСТ"

«КОГДА МОГИЛЬНЫЙ КАМЕНЬ ОТПУСТИТ БЕЗДНА ВОД»

Прадед мой Александр Михайлович был личностью незаурядной. Служил он в царские времена у фабриканта Зубкова в должности управляющего хозяйством: пек хлеб для ткачей, заведовал оранжереей, фруктовым садом, огородом и всей домашней челядью. Кроме этого был еще он другом известного смутьяна и революционера Уткина Ивана Никитича (партийная кличка — Станко), погибшего во владимирских, царских застенках по окончании революции 1905 года (в 1910г.). И был мой прадед, к тому же, ещё и заядлым шахматистом, и даже играл в шахматы с Великим князем Михаилом Александровичем Романовым, проживавшим какое то время в имении Зубковых, что располагалось по Фабричному проезду нашего города Иваново.

В 1917 году Зубков, предвидя грядущие гонения и репрессии купил Александру Михайловичу дом в деревне, на берегу р. Уводь, а советское правительство, за заслуги перед революцией (в 1905 году прадед на пекарных фабриканта пек хлеб для бастующих и снабжал им рабочих) определило ему должность — церковного старосты в местной церквушке. Прадед не дожил до Великой Отечественной войны, и в 1936 году был похоронен на местном кладбище.

И вот теперь , каждый год, в храмовый праздник, мой дед — Николай Александрович Морозов совершал поход на то кладбище, где покоились останки его отца и моего прадеда. Путешествие это было довольно увлекательно: я любил долгие переходы, рассказы деда о былой жизни, его случайные встречи со старыми знакомыми, бесконечные разговоры о старинной жизни. Была в этих встречах какая — то патриархальная церемониальность, непохожая на на ту жизнь, что окружала нас теперь. Отправляясь в путешествие Николай Александрович доставал старый, видавший виды, картуз, и водрузив его на голову укладывал в дорожную сумку нехитрую закуску: хлеб, четверочку водки, свежие огурчики, нарезанную колбаску.

Ах, как было приятно нежиться в постели, ожидая, когда дед приоткроет дверь и окончательно разбудит меня, умыться под рукомойником теплой, настоявшейся водой, поесть домашнего творога со сметаной, одеть на босу ногу дырявые сандальки, и догонять своего деда, ушедшего уже Бог весть знает куда, остановиться на мгновение на старом деревянном мосту через реку, загрести ногами побольше пыли и сбросить в тонкие щели меж досок. И видеть, как сразу пыль превращалась в светящиеся на солнце тонкие полоски, камушки покрупнее тонко булькали, а вездесущие уклейки сновали под этими светящимися столбами и искали что-то съедобное и убедившись в бесполезности поисков, ярко блеснув боками, разбегались в разные стороны.

В тот год воды в реке было мало, не знаю по какой причине, но метра полтора — два уровня водохранилища было спущено в пойму, и теперь на реке под мостом можно было видеть, не только извивающиеся тонкие изумрудные водоросли, но и заиленное дно, камни покрытые мхом, важно проплывающих щук, крадущихся раков.... и всякий сор, случайно или умышленно сброшенный с моста в Уводь.

Я быстро догнал дела, дорожная пыль полностью забила сандальки и приятно холодила босые ноги. Путь был неблизкий, примерно восемь километров.

Протяжно заныли компрессоры на фермах, сначала в одной деревне, потом в другой, третьей, слоистый туман лежал в низинах, рыбаки, высоко подняв удочки, шли к своим рыбным местам, грибники вениками сбивали росу на траве, пытаясь пробраться к лесу не замочив штанов, какие-то луговые птицы протяжно кричали, и чувство благодарности, нежности и любви, ко всему что окружало меня, все росло и росло в душе. По пути зашли на родник, вволю напились и набрали в бутылку ледяной, вкусной воды. Это был даже не родник, а целый ручей. Пробившись между корнями черной ольхи, вода, целым потоком изливалась наружу, шевелила мелкие пестрые камешки, лежащие на дне, перебирала струящийся песок и устремлялась вниз к реке, петляя меж деревьев увитых диким хмелем.

Вдоль дороги рос мелкий березняк, я спустился с обочины и отважно ринулся в зеленую чащу в надежде найти грибы, и тут же пыль в сандалях превратилась в липкую грязь, роса пропитала штаны — стало холодно и неуютно, и поход за грибами пришлось отложить, вернуться к ручью, промыть сандали и в который раз догонять деда.

Солнце поднималось все выше, по пути стали встречаться незнакомые и знакомые люди. Дед степенно останавливался, здоровался, поднимая за козырек картуз, и заводил долгие беседы о нелегкой деревенской жизни, нехорошем правительстве, детях, знакомых и т. д. Я, в начале с интересом слушал эти россказни, потом спускался к опушке, в поисках сладкой земляники, потихоньку отпивал воду из бутылки или жевал бутерброд, заботливо сунутый моим дедом в руку. Тёти и дяди не видели моего деда много лет, поэтому подолгу останавливались, но меня это как-то не напрягало, ведь вокруг столько интересного.

Ну вот и церковь, где служил мой прадед старостой и погост. Отступившая вода обнажила фундаменты домов, стоявших когда-то вдоль берега (в связи со строительством Уводского водохранилища село ушло под воду, крестьяне разобрали дома и переехали в другое место). Зеленая сухая тина и хрусткие водоросли лежали повсюду. Дед ушел на кладбище, а я загребая ногами все это добро, бродил меж остовов каменных фундаментов, возможно представляя, как жили люди в ту далекую, непонятную эпоху. Вдруг дед меня зачем-то позвал и я бросился к нему со всех сил, но неожиданно запнулся и и упал на землю. Причиной моего падения был прямоугольный камень, покрытый тиной и водорослями, лежавший, очевидно на развилке двух дорог, одна из которых вела в церковь, а другая спускалась в село. Дед подошел ко мне, обтер грязь и слезы, убрал прилипшие к камню водоросли, присмотрелся, прочитал надпись и со вздохом перекрестился. А на а камне том было написано.

 

Когда рукой старухи отвергнут будет хлеб

Когда в багрянец алый окрашен будет склеп

Когда над гробом старым подымет старец перст

Когда небесным громом расколот будет крест.

Когда землей рожденный прогорклым будет плод

Когда могильный камень отпустит бездна вод.

Тогда с небес на землю опустится рука

Твой грех простит Всевышний, Прасковья, на века...

(текст переработан мной, но смысл остался)

 

Откуда мне было знать, что на том перекрестке и была предана земле бедная девушка, решившая лишить себя жизни из-за несчастной любви. Потом, по дороге обратно в Рожново дед мой рассказывал. что уже перед самой войной, когда было построено Уводьское водохранилище, дом свой, попавший в зону затопления, решил он перевезти в Иваново. А в последний раз что-то запозднился и ехал уже в сумерках (перевозил остатки бревен), и вот в то самое время навстречу ему и вышло привидение бедной девушки из Висячего оврага. Прасковья догнала воз, уселась на свисающие бревна сзади, да так и ехала до самого Рожнова. Всю дорогу она тихонько смеялась и улыбалась. А потом сказала: «Еще встретимся», и пропала.

Дед ушел бродить по березовым перелескам, растущим вдоль дороги, а я тихо брел , подавленный всем услышанным мной от деда., тем более, что историю о бедной девушке я уже слышал на посиделках в деревне.

[ivgribnik]

Когда землей рожденный -прогорклым будет плод.

 

 

Ах какое это было замечательное время — летние каникулы и наше деревенское лето. И ведь было совершенно не важно куда мы уедем в конце — концов, из надоевшего этой затянувшейся и безрадостной сменой времен года города: в Заречье, туда, где на берегу лесной речушки, среди сосен стоял большой, наполненный птичьими голосами, просторный дом моего родного дяди Димы, или в Отрадное к бабушке Маше, где в глубине сада в сарае, пропахшем сеном и распаренным хлебом. жили добрые, пушистые кролики, или в далекое Рожново к бабушкиным сестрам, где по утрам играл рожок пастуха, мычали коровы, блеяли овцы и в сельмаге продавали за двадцать одну копейку такой вкусный лимонад, под названием «Дюшес». Где можно было не дождавшись завтрака, приподняв полотенце, отломить краюху теплого ароматного белого хлеба, достать из кринки топленого молока коричневую ароматную пенку, укрыть этой вкуснотой хлеб и убежать в пойму, чтобы увидеть, как над еще спящими кустами тальника и тростником, набежавший с реки ветерок начинает косматить туман и уносить его белые хлопья в бесконечно голубой простор утреннего неба.

И вот уже получен табель с пятерками, четверками и... тройками; а мамой и папой прочитано очередное нравоучение о пользе хороших отметок и вреде троек и упаси Боже — двоек, для детского неокрепшего нравственного здоровья... Но все это уже в прошлом, самое главное сейчас, что тарахтящий старый запорожец уже увозит меня в зеленую даль, подальше от города, в Рожново, где заждались меня бабушкины сестры: тетя Катя — властная, сильная, именно такая, какой и должна быть заведующая фермой; улыбчивая и неторопливая тетя Надя и тихая и добрая тетя Рая. А еще там была многочисленная мелочь, мои разновозрастные двоюродные братья и две молодые тетки- Наташка и Лидка. Мы их так и называли — Наташка и Лидка, ибо их юный возраст, девушкам было лет по 18, озорство, смешливость не давали повода относится хоть как то серьёзно к этим двум юным созданиям.

Надо сказать, что жизнь в то время было какой-то особенной, доброй, открытой. Уходили в поле и двери не запирали, можно было забежать в любой дом, скинув сандальки, найти заветное ведро с колодезной водой набрать полный ковш и напиться. Вечером, весь свой детский инвентарь: велосипеды, мячи, удочки можно было оставить прямо возле дома, и уйти спокойно спать. Никому в голову не могло придти воспользоваться нашим ротозейством. Дни были наполнены играми, ловлей рыбы, сбором ягод, а вечером мы жались поближе к взрослым. Народ после трудного дня выходил на улицу, усаживался на скамейки и шли неторопливые разговоры про всякие деревенские чудеса, вспоминали смешные случаи, а иногда на лужайку перед домом ставили самовар, и как было здорово вдыхать аромат тлеющих сосновых и еловых шишек, прихлебывать с сахарком чай, с загадочным названием «тридцать шестой», попыхтеть сапогом на самоваре, зажмуриться до слез от едкого хвойного дыма.

Были еще разные интересные занятия, например танцы, да-да танцы!!! Ну сами-то мы не танцевали, просто дам нашего возраста там не было, а вот подглядывать, а потом рассказывать нашим бабушкам с кем это там Лидка или Наташка вальсировали, мы любили. На обрывистом берегу Уводи в то время, примерно в трёх километрах от деревни, в лесу располагался студенческий лагерь, где отдыхали студенты многочисленных ивановских вузов. Вот там и происходило все это таинство, под названием «Танцы». Лагерь был довольно благоустроенным местом: одноэтажные спальные бараки, столовая, купальня, танцплощадка, спортплощадки. Нам нравилось туда ходить, лагерь жил своей непонятной, непохожей на деревенскую жизнью, да и прикоснуться, вот так, запросто ко всему взрослому, что ожидала нас в ближайшем будущем, было интересно. Так вот, в тот раз нам кое как удалось уговорить теток взять нас на танцы. После того как мы пообещали набрать им крыжовника, в изобилии росшего на гумне, яблок и еще чего-то, и, самое главное, много не болтать, нам разрешено было присутствовать. Ах если бы мы тогда знали, какое необыкновенное приключение ожидало нас в этот раз.

Над деревней сгустились сумерки, заныли компрессоры на фермах, началась вечерняя дойка, рыбаки высоко подняв удочки, спешили к реке, в надежде на вечерний клёв, а мы счастливые и довольные бежали следом за Лидкой и Наташкой. Путь наш лежал через выгон рядом с фермой, низину, заросшую черной ольхой и диким хмелем, где меж камней широко разлившись и искрясь протекал лесной студеный ручей. Весело было перепрыгивать с камня на камень и, неожиданно, под смех братишек и сестренок, сорвавшись со скользкого булыжника плюхаться на четвереньки, подымая кучу брызг, и не удержавшись, вместо слез и самому весело рассмеяться. Дальше тропа подымалась вверх к обрыву, покрытому снизу до верху норками ласточек-береговушек. Под обрывом этим бил меж корней ключ, как считало местное население с самой вкусной водой. Брали эту воду бочками, специально для засолки огурцов и помидор. Впрочем в этот год с огурцами вышла оказия. Нельзя сказать, чтобы их было мало, их было много, но были они в этот год горькими-горькими и годились только в засолку. Дальше, еще выше над ручьем деревья ольхи расступались широкими полянами и были эти деревья высоки и как -то по особому сумрачны, было жутковато заглядывать в темноту меж серых стволов, где на каких-то лесных былинках дремали жуки-светляки. И вот тут случилась первая необычайная, если можно так сказать, неожиданность. Меж стволов ольхи в траве, на полянах, повсюду, куда допускал нас сгустившийся вечерний сумрак росли грибы. И уж больно смахивали они на белые: толстые коренастые ножки, мясистые шляпки, гиганты и молоденькие крепыши. Мы перебегали от одной россыпи грибов к другой, набирали полные руки и не знали куда это все деть, не идти же на танцы с грибами. Решение было найдено: все, что собрали сложили в кучу у тропы и решили забрать на обратной дороге, выпросив у студентов какую либо тару.

Вторая неожиданность, не самая приятная, ожидала нас в лагере — сгорел усилитель, и уже была отправлена делегация на мотоцикле за сгоревшими транзисторами в город, но поправить это горе можно было только на следующий день ибо до города было двадцать километров, а ночью транзисторы не продавали. Вот и сидели мы такие грустные на скамейках, стоящих вдоль волейбольного поля, и не знали уже как убить время... И тут кто-то предложил, а давайте погадаем. И гаданье это предполагало быть не какой-то детской забавой, а настоящим спиритическим сеансом, с листом ватмана и начерченными на нем буквами, знаками и цифрами, блюдечком со стрелкой, свечами. Вся ватага наша двинулась в какую-то спальню, где быстренько в цент комнаты поставили старый деревянный (без единого гвоздя, клееный) стол, установили стулья, придвинули поближе кровать, разложили лист ватмана, установили блюдечко, зажгли свечи, заперли дверь, выключили свет и сеанс начался.

По началу было жутковато, вызвали дух, ну кого — же еще, конечно А.С. Пушкина, установили блюдечко в центр окружности, где было написано «Дух»., прикоснулись к внутренней части ободка кончиками пальцев и задали вопрос: «Слышишь-ли ты нас, дух А.С. Пушкина или нет», и все замерли. Стрелка, нарисованная в центре блюдечка, дрогнула, повернулась и блюдечко медленно, но уверенно поползло в сторону надписи на ватмане «Да». Мы в начале спрашивали простые вопросы, где нужно было отвечать да или нет, потом спросили, пишет или нет он новые стихи на том свете. Блюдечко уткнулось стрелкой в надпись «Да». Но почитать новые стихи дух напрочь отказывался. Потом пошло самое интересное, мы стали задавать вопросы, где простым да или нет не отделаешься, и надо было складывать уже буквы в слова. К этому таинству допустили даже нас — мелюзгу, и как же я удивился, когда под моими пальцами блюдечко задвигалось, как живое. Оно было готово вырваться из под моих пальцев, я еле успевал двигать руки вслед за ним. Помню последний вопрос звучал так: «Где можно увидеть тебя -Дух»... Стрелка уверенно сложила слова: «На кладбище, в двенадцать часов ночи» Не знаю, как объяснить, но именно в это время на часах было ровно двенадцать часов, и тут за окном полыхнуло пламя и одновременно раздался оглушительный удар грома , порыв ветра распахнул окно, девчонки заверещали. Включили свет, закрыли окно, и обратно в деревню нас отправили на директорском УАЗе. Мы тряслись по раскисшей дороге и молчали. Уже на подъезде к деревне Сашка произнес: «Да»... К чему это да относилось уточнять не хотелось.

Ужинать мы не стали. Уложили нас на полу, постелив на пол матрас набитый сеном и мы заснули тесно прижавшись друг к другу. Ночью снились кошмары....

А грибов на следующее утро на том месте мы не нашли, впрочем из леса многие грибники в этот и на следующий день приносили похожие. Их было настолько много, что росли они повсюду, даже в деревне повылезали после дождя. Но есть их было невозможно ибо были это желчные грибы. Народ собирал, жарил, варил супы, плевался, разводил руками. Не росли эти грибы до той поры в наших лесах, не росли.....

[ivgribnik]

Когда небесным громом расколот будет крест.

Тогда с небес на землю опустится рука

 

Вот говорите рыбалка- рыбалка, так ведь она тоже разная бывает. В детстве по "взрослому" ловить рыбу, если честно, мне никогда не нравилось, канительно как-то: наживку заранее готовить, вставать ни свет-ни заря, место рыбное искать, прикармливать. А если рыба не клюёт или места рыбные все уже заняты, или непогода, дождик вдруг, а укрыться нечем. Если клёва нет - то как ты тут не старайся , хоть целую буханку черного хлеба перемешай с глиной и перекидай в воду, вымокни до последней нитки - всё зря, не клюёт подлая рыба. Конечно не всё было так безрадостно, мелочёвка все таки, хоть редко, но теребила наживку, заставляла нет-нет да и ёкнуть сердце. Но, с другой стороны, как не старайся её подсечь — все бесполезно, только пустая леска со свистом вылетала из воды, хороня с каждой неудачной попыткой, хоть что-то поймать, последние детские светлые надежды в непроглядной водной черной глубине. Вот и сидишь целый день, смотришь тупо на поплавок, камушки кидаешь, а вода рябит, искриться на солнышке, глаза слепит, да еще волны бьют в берег, так размеренно-одинаково, как бы убаюкивают — скучно.

Другое дело - выспаться утром, как следует, попить из запотевшей крынки сладкого, вчерашнего, из погреба, холодного молока, намазать, из стоящей на столе початой банки, ломоть белой городской булки кислым с твердыми зернышками крыжовенным вареньем, последние капли которого обязательно сползали с ложки и падали на деревянный, потемневший от времени, загадочно пахнущего чем-то непонятно вкусным строганый стол, досуха слизать эти янтарные сладкие капли языком и с ходу, держа высоко над головой бутерброд, прыгнуть с крыльца на плетеный из цветных, успевших уже потускнеть,ситцевых лоскутков половик. Посидеть напоследок на скамейке в палисаднике, обозреть пыльную деревенскую улицу, сощуриться на яркое утреннее солнышко, выплывающее из-за макушек тополей стоящих за соседним домом, и отправиться на рыбалку.

И ходить на эту деревенскую рыбалку было совсем близко, прямо напротив окон нашего дома, метрах в двадцати был вырыт глубокий пожарный пруд, заросший по берегам густым тальником, настолько плотно, что не было даже видно зеленоватой водной глади пруда. Края топкого илистого берега укрывал ковер изумрудно-зеленой ряски, по которой лениво ползали водяные улитки. Длинный мостик опиравшийся на шаткие, полусгнившие сваи пересекал зеленое царство ив и упирался почти в середину пруда. Чтобы порыбачить нужно было сначала пройти эту зеленую границу, отодвигая упругие ветки, оберегая леску на удочке и лицо от цепляющихся веток. Но стоило оказаться в этом укромном уголке, как сразу ощущалась нереальная отрешенность всего этого места от окружавшей, суетливо-будничной деревенской жизни: где-то там за зеленой стеной деревьев кричали петухи, стучали ведрами о края колодца и звонко наливали воду бабы, пастух щелкал кнутом, блеяли овцы, а ты был совершенно один, предоставленный сам себе, никем незамеченный и не узнанный. И можно было слышать - кто и где сейчас находится, о чем говорит... И только вездесущие трясогузки нарушили торжественную тишину всего этого места, весело помахивая хвостиками бегая меж корней ив, выискивая всякую насекомую мелочь, весело щебеча-переговариваясь меж собой, да ещё деревенские ласточки ловко скользя над прудом чиркали клювами по поверхности воды, пытаясь, очевидно, напиться. Оставалось только достать из кармана скомканный мякиш черного хлеба, насадить на остриё крючка кисловато пахнущий шарик и забросить нехитрую снасть почти на середину пруда. Свесить босые ноги с самого краешека деревянного высокого настила и замереть в надежде поймать самого главного и крупного карася из всех существующих в мире. Но, как назло, клевала всякая мелочь, зато азартно и весело, и доставляла эта рыбалка нам ни с чем не сравнимое удовольствие. И хоть как-то окупала детский азарт и тщеславие.

 

Другое дело — река, там водилось всякая серьезная рыба. Для местных мужиков, пойманные нами караси так и оставались ничего не значащей мелочью — просто карасиками, на которых и смотреть — то было лень. Слышали бы вы с какой торжественной важностью они произносили почти волшебные слова: плотва, язь, щука, лещ, налим, жерех. Наловить такой рыбы простому пацану не представлялось никакой возможности, то ли из-за несовершенства наших снастей, то ли из-за отсутствия опыта, усидчивости или достойного и терпеливого наставника. И тем не менее большая река манила нас, пожалуй, даже в большей степени, чем заросший тиной старый пруд.

От дома моих теток вниз к реке, через гувенник, в широкой канаве, заросшей луговой высокой травой и земляникой, проходила пожарная дорога, вырытая очень давно, на всякий «пожарный» случай. Это если вдруг вода в пруде закончиться, а до реки в обход добираться было далеко, с километр примерно (деревня располагалась на высоком обрывистом берегу Уводи), так по этой дороге могла проехать пожарная бочка и в случае чего - потушить предполагаемый пожар. Упиралась эта пожарная канава-дорога прямо в пологий берег Рожновской старицы, где был устроен широкий настил из досок, на котором местное население стирало и полоскало бельё и были ещё привязаны разномастные лодки местных и заезжих рыболовов.

Ловить рыбу коротенькой удочкой прямо с берега дело пустое и безнадежное, поплавок, грузило и крючок неизбежно упали бы на мелководье и запутались в речной траве. Для ловли с берега требовались совсем другие снасти. Как правило это были длинные пяти-шести метровые бамбуковые удочки, составленные из 3-4 «колен», поднять, а уж тем более закинуть такую снасть даже самым жилистым из нас было ни под силу. А вот с лодки, привязанной к деревянной свае совсем другое дело, для деревенской ребятни — такая ловля была в самый аккурат. Здесь было всё почти по взрослому - и наживка далеко заброшена, на самую глубину, где нет вечно цепляющей за крючок травы, и поплавок- вот он, рядом, и легкая удочка почти не ощущается в тонкой детской руке. Лови-не хочу!

Вообще — то кроме рыбалки на реке было столько всего интересного. Ловля прудовых карасиков была элементом забавы, игры в нашей детской жизни, на реке же мы по настоящему взрослели. Не сразу конечно, а постепенно, наблюдая за взрослой жизнью, текущей на её берегах, очень похожей на само течение, то быстрое, то степенное и вольное, крутящее стремительные водовороты, и мирно спящее в клубах утреннего тумана. А если просто сидя на лодке, наклониться пониже к самой воде и попытаться разглядеть, что там делается в речной глубине. Столько интересных открытий можно было сделать. Вот рак пятиться задом, загребая хвостом клубы ила, шевеля длинными усами, он то замрет, то вновь побежит на длинных ногах-ходулях и исчезнет в конце — концов в речной мгле среди речных коряг и камней, из зарослей рдеста не торопясь выплывет стайка ленивых плотичек - подростков, попав на открытое пространство они долго будут испугано озираться, медленно шевеля, черноватыми прозрачными плавниками и вдруг испугавшись чьей-то тени бросятся в рассыпную. Покрытые бурым налетом ила водоросли извиваются, послушные невидимым речным течениям, зеленая тина заплелась в русалочьи косы и кажется, будь то из самой глубины смотрят на тебя чьи — то страшные, непонятные глаза. Резко плеснёт вода и в расходящихся кругами волнах закачаются на водной глади белые кувшинки. И потом долго еще будешь озираться в поисках причины необычного шума : может это лещ плеснул хвостом, а может и еще кто-то — совсем тебе неведомый, наблюдавший за тобой из речной глубины... А совсем у берега распустил свои зонтики сусак, мальки уклейки подплыли очень близко к каменистому берегу, греются в тепловатой воде отмели и чешут о камушки свои бока. И видится будь-то горстка серебряных монеток блестит на дне, переливаясь так ярко-ярко. Да мало ли еще чего интересного можно разглядеть, в этой сумеречно-коричневатой таинственной речной воде.

Идти по тропе до лодочного причала совсем недолго, и было это занятие ни с чем ни сравнимым удовольствием, ибо кроме земляники рос по краям дороги замечательно сладкий крыжовник и лесная малина. Так что пока идешь до речки и бутерброд доедаешь ещё и ягодами успеваешь полакомиться. И вот он — лодочный причал, оставалось только выбрать подходящее суденышко и прыгнуть в качающуюся на волнах лодку, опустить руку в воду и слегка намочить остаток хлебного мякиша в воде, размять его как следует, скатать малюсенький шарик, насадить на крючок и забросить леску подальше в воду, и ждать, ждать, ждать. Крупная рыба — это вам не караси какие-то, и ловить, и вываживать, и держать в руках, такую добычу гораздо приятнее. А что делать если рыба с лодки, к примеру, не клюёт в этот день? Можно было в конце концов попробовать ловить с Рожновского моста на глаз, ну, то есть, не на сам глаз, просто наживка опускалась в воду до тех пор пока было видно в глубине белый хлебный мякиш. Ленивая плотва и густера, а порой что и покрупнее, например подлещик, иногда делали попытки распробовать, что это там подкинули в её рыбье царство- государство и хватали губами хлебный мякиш, как бы всасывали, совсем на короткое время, счет шел буквально на мгновения. Внешне это выглядело так: вот она белая точка в черной воде есть, белеет где-то там в глубине и вдруг пропала, а потом снова появилась. Вот тут-то не зевай, как только исчезнет из вида наживка - подсекай и будешь с уловом. Пускать, при таком способе ловли, дело на самотёк, в надежде,что сонная рыба в конце-концов утопит поплавок- дело безнадежное - останешься без наживки и уж тем более без рыбы.

Впрочем такую рыбалку взрослое население нашей деревни считали баловством и серьёзно к ней не относились.

 

Мой отец — Белов Валерий Иванович был заядлым и даже в какой -то мере знаменитым рыбаком в наших краях, но навыков «правильной» ловли рыбы на удочку так мне и не привил, как не старался. Каждую рыбалку он облавливал меня по всем статьям. Если я ловил десятка полтора всякой мелочи, то он вываживал полсотни крупной плотвы и подлещиков. Что мы только не делали: и местами менялись, и снастью — все зря, он с рыбой, я — нет.

Так вот, в тот день, а точнее сказать субботний вечер приехал он на «серьёзную» рыбалку и ловить предполагалось в урочище Клевцово, буквально на следующее воскресное утро. Место это мне было знакомо, мы с моим дедом часто ходили туда на кладбище. Именно в этих местах какое-то время, после Октябрьской революции жил мой прадед - Морозов Александр Михайлович и вся его многочисленная семья. До этого времени Морозовы жили в Иванове а прадед работал у фабриканта Зубкова управляющим, но хозяин, предвидя октябрьский переворот и неминуемую расправу, построил Александру Михайловичу дом в деревне Баглаеве, что находилось рядом с селом Клевцовым. Так вот в Клевцовском храме, до самой смерти и прослужил мой прадед старостой, само Клевцово затопили, при строительстве Уводского водохранилища в тридцатых годах, храм какое то время еще работал, он стоял на возвышенности и в зону затопления не попал, а всех Клевцовских жителей переселили в Баглаево.

Место это замечательное. Широко разлилась Уводь по берегам Клевцовского урочища, да так широко, что в некоторых местах противоположный берег было еле видно. По правому берегу высокий березовый лес плотной стеной подступал прямо к воде, а на левом берегу, на возвышенности, среди вековых осокарей и ив возвышалась церковь Николая Чудотворца, купол которой украшал старинный узорчатый, почерневший от времени крест. Обрывистая береговая коса тянулась вдоль Уводи и местные рыбаки за необыкновенный, своеобразный пейзаж и красоту места - прозвали эту часть водохранилища - Красоткой. Глинистый берег, что был ниже по течению от Клевцовского Храма вплотную граничил с основным руслом реки и представлял собой обрывистый, высокий глинистый берег, а река в том месте глубокая — преглубокая, метра три, прямо у берега. Вот там-то и предполагалась наша очередная рыбалка с отцом.

Вечернюю зорьку зря терять мы не хотели и отправились почти сразу же на разведку, на противоположный от деревни берег, прямо напротив Рожновской старицы. Место это было неудобное, узкой полоской оно вытянулось вдоль берега. Вся земля была в глубоких ямах от коровьих копыт. С одной стороны к берегу подступал лес, а с другой был топкий берег Уводи, стадо проходило по этому месту три раза за сутки и напоминало оно поэтому скорее лунный пейзаж, украшенный многочисленными коровьими лепешками. Но русло реки именно в этом месте имело одну особенность, был там глубокий омут и на самом краю омута находился огромный Русалочий камень. Почему русалочий? Все просто, ну во первых был он размером с грузовую машину и возвышался над водой примерно на полметра, а во вторых если в сумерках подойти к нему, пусть даже и в не дождливый день,то поверхность камня всегда была мокрой, причем не вся, а только в отдельных местах. Старики говорили, что это русалка ночью вылезала на него, погреться в лунных лучах, вот и оставляла мокрые следы на камне. Но в шестидесятых годах уровень реки подняли и скрылся камень в водной бездне и уже следов русалочьих никто больше не видел. Купаясь мы любили подплывать в этому месту реки и нащупать скользкую поверхность Русалочьего камня ногами, и немножко постоять на нем. Насчет русалки не знаю, но рыба в этом омуте всегда крупная водилась.

Вот это был клёв! Причем клевал исключительно окунь. Можно было забросить наживку в воду, сосчитать до пяти и смело тащить леску из воды. Такого восторга я не испытывал никогда. Клевал и мелкий и средний и самый крупный, глубоководный окунь. Причем «хватал» буквально всё, что двигалось в воде, даже хлеб. Накидали тогда мы на берег около ведра окуней, всю рыбу великодушно вручили нашим тёткам, чему они были несказанно рады. «А мы завтра еще больше наловим» - торжественно объявил отец, и мы, поужинав, отправились спать в бревенчатый приделок, на скрипучую кровать с панцирной сеткой, но зато с двумя матрасами. Забавно было рассматривать в ночной полумгле черные трещины и следы сучков на старых струганых бревнах в нашей комнатушке и мечтать о будущем улове. Вот что делает с людьми азарт рыбалки.

Рано утром, еще не отступили сумерки, а отец уже прогревал свой «Запроржец», вязал бечевкой удочки к багажнику, крепил ведерный котелок с мальками, рюкзак. Я наскоро похлебал молока с накрошенным туда творогом, одел сапоги, взял из тёплых рук моей бабушки Маши бутерброд на дорожку и уселся на переднем сиденье машины. Нам предстояло проехать километров десять по проселку до Клевцова.

Как мы доехали — не помню, заснул видимо, проснулся я от того, что отец громко хлопнул крышкой багажника, доставая оттуда снасти. Я сунул руку в карман, достал недоеденный бутерброд и выбрался из душной машины на зеленую луговину . Машину мы решили оставить в «Штанах» - так называлось это место на Уводи. А называлось оно так за то, что два залива расходились от русла реки в виде двух штанин, одинаковой длины и ширины. На «Запорожце» в Клевцово через низину эту проехать было невозможно, так как место было топкое. Да, собственно, и идти оставалось недолго, около полутора километров вдоль берега.

Плотный туман укрывал лес, луг и воду. Белёсая дымка редкими клочьями подымалась и над головой, и над деревьями. С большим трудом можно было угадать среди рваных разводов тумана, там в вышине, голубое и спокойное небо. Краешек солнца робко выглядывал из под белой пелены и освещал макушки ближнего к нам березового перелеска. А вдоль реки можно было услышать как неторопливо переговариваются рыбаки, свистят в воздухе забрасываемые в воду лески, плюхаются грузила, плещут по воде и скрипят в уключинах вёсла. Но самих рыбаков и берега увидеть не было никакой возможности, все, что было так знакомо и узнаваемо спряталось за молочно- белой занавесью тумана.

Ну вот и собраны снасти, рюкзаки и удочки, пора отправляться на место. Мы спустились в зеленую низину, заросшую осокой, дягилем и душистой, с белыми кисточками соцветий таволгой. Туман послушно расступался перед нами и сразу успокаивался, замирал, стоили нам только пройти сквозь него. Ноги вязли в раскисшем черноземе низины. Наша тропа, петляла среди низкорослого речного тальника. Постепенно я и отец поднялись на вверх холма и вышли на старую каменку, идущую к затопленному селу. Стали угадываться, подсвеченные приглушенными лучами солнца очертания Храма, тополя вокруг него застыли сказочными серебряными свечками. Было торжественно-тихо и спокойно.

Мы быстро спустились с обрывистого берега, нашли подходящее место, распустили снасти и принялись ловить рыбу, хотя ловлей назвать это было очень трудно. К этому времени все прикормленные места были уже заняты рыбаками, удочки с разнообразной наживкой заброшены в воду и суетливая утренняя возня вокруг как - то постепенно стихла. Все замерли в предвкушении клева. Но клева никакого не было, ни через минуту, ни через полчаса, ни через час.

Подул слабый ветерок и слоистый туман заклубился, поднялся вверх, совсем закрывая утреннее робкое солнце. Ветерок окреп, и вот уже не туман, а причудливые облака поднялись высоко в небо и гонимые невидимыми струями воздуха устремились на восток и исчезли, растаяли за горизонтом. Будь-то занавес упал со всего этого места, и взору нашему предстал сказочный пейзаж, где всё уживалось и существовало в невыразимой природной красоте и гармонии. Так, что не зря это место назвали Красоткой.

Комизм момента был в том, что по всему обозримому берегу, с этой и той стороны реки, буквально через каждые десять-пятнадцать метров в немыслимо разнообразных позах застыли местные и приезжие рыбаки и ни у кого не клевало. Хоть бы кто попытался подсечь. Были слышны только редки всплески грузил, когда кто-то из самых отчаянных перезабрасывал снасть. И тут над водной тишью с противоположного берега, ехидно так, прозвучал чей-то вопрос, бессмысленная очевидность которого поставила бы кого хочешь в тупик, но только не рыбаков: «Ну что, не клюёт?» В ответ с нашего берега прозвучало: «Да вот не клюёт, не клюёт — перестанет, потом опять не клюёт!» Ну посмеялись немного, а рыба, тем не менее клевать вовсе не торопилась. Отец правда вываживал потихоньку, то плотичку, то окунька и в нашем садке кое-что шевелилось, а вот у других не клевало совсем. Так что к обеду почти все разъехались или попытались сменить место.

А природа начинала постепенно меняться: сначала на горизонте появились редкие черные клочья облаков, задул резкий ветер, стало холоднее. Я выглянул из под обрыва и увидел, как с северо-запада в нашу сторону сплошным валом двигается иссиня-черная грозовая туча. И туча эта занимала всю линию горизонта. Видом своим она напоминала водяной вал, где клубы черных облаков сначала опускались почти до макушек деревьев, как бы придавливая их к земле своей массой, а потом, подхваченные воздушным потоком резко взмывали вверх образуя причудливые вихри высоко в небе. А над этим беснующимся валом застыла, освещаемая редкими молниями черная громада тучи.

Быстро собрав снасти мы еле успели добежать до церкви, где и укрылись под сводчатыми стенами, на полуобвалившейся штукатурке которой ещё виднелись старинные фрески православных святых. Такого урагана я не видел никогда: тополя, растущие вокруг церкви согнулись в три погибели и каждый порыв ветра срывал с них все новые и новые охапки белых листьев, и странно было видеть, как они, взмывая высоко в небо светятся - блестят в лучах солнца. А по земле летели клочья желтой соломы сорванные ветром с дальних стогов стоящих в поле. Вся крыша на церкви громыхала листами полусгнившего железа, хлестал ливень, мутные потоки воды с поля устремились к реке, молнии срывались с неба и, казалось, пронзали землю, беспрестанно гремел гром. И тут случилось необъяснимое, прямо над нами разверзлось небо и страшный удар грома потряс церковные стены — молния ударила прямо в крест. Удар был такой силы, что полусгнившие стропила церковной маковки, на которой и был установлен крест, не выдержали и купол вместе с крестом, стропилами и железом, рухнул вниз к нашим ногам. Удар о церковный пол был такой силы, что старое железо на кресте не выдержало и он, пробив основанием пол, раскололся на части....

Гроза закончилась и мы решили возвращаться, так как погода решительно испортилась, нужно было привести себя в порядок и можно было, напоследок, половить рыбки с Рожновского моста.

Обратно мы ехали мимо Вясячего оврага и были сражены переменами, случившимися там. Осиновый лес окружавший это место представлял ужасное зрелище: многие деревья были вырваны с корнем, стволы были переломаны по середине, как спички, лежали в беспорядке, скручены, не было ни одного целого дерева. Как нам потом объяснили в деревне, из тучи, именно в это место опустилась рука смерча и стерла, поломала всё, что не удалось унести в небо.

Не знаю, может быть это событие и было финалом той трагедии, о которой рассказывали нам деревенские старожилы.

[ivgribnik]

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ПО БЕЛОВУ И ЧЕЧАКО.

 

 

 

 

Извращенцы какие-то, что ли, ........................................................ Посадили меня на сани.

Мне не дали и слова сказать, .......................................................... Посадили меня одного.

Усадили, треклятые, в сани, ............................................................Я коней стеганул плетями,

И давай лошадей погонять!!!.............................................................Не умея сказать ничего.

 

А чтоб дело пошло быстрее,................................................................ Осыпали меня пинками,

Чтоб не тратить попусту слов.................................................................И упрёки мне вслед неслись.

Напоследок, меня догнали,...................................................................Било жаркое в сердце пламя.

И влепили десяток пинков.....................................................................И лилась разудалая жизнь.

 

«Било жаркое в сердце пламя ..............................................................В школе словом меня стругали.

И неслись упрёки мне в след»...............................................................Под шинелью нарядом вели.

Ах вы сани, русские сани, ....................................................................Цель уроки не достигали.

Это вам не какой-то мопед.....................................................................Все наставники на мели.

[/b]

Разберемся теперь с корнями.................................................................. И мои озорные кони,

Что, откуда, почем и зачем:.....................................................................Презирая угрозы, мороз.

Педагоги в школе — стругали,................................................................Оставляя чужие вони,

Но остались суки, ни с чем.......................................................................Устремились вперёд всерьёз.

 

Старшина, укрываясь шинелью,............................................................Мне любимая, как удача.

Отправлял меня, сволочь, в наряд.........................................................Мне три сына, в них мой успех.

Результат был весьма плачевен..............................................................Я смеюсь, где иные плачут.

И голодным остался отряд......................................................................Избегая врагов не всех.

 

«Цель уроки не достигали........................................................................Посадили меня на сани.

Все наставники на мели»..........................................................................Мои кони борзее всех.

На простые три русские буквы.................................................................Есть у них озорное пламя.

Педагоги мои пошли.................................................................................Тормозить не люблю без потех.

 

Недостаток питания, впрочем

Возымел интересный итог,

Испугавшись, возможно, вони

Кони бросились наутёк...

 

Извращенцы какие-то, что ли,

Подошли, но сморщили нос...

Очень трудно, порой бывает

Удержать словесный понос...

[ivgribnik]

Бельевая корзина.

 

 

Случилась эта история когда был я еще студентом Ивановского Государственного университета, в одной из экспедиций на реке Волге. Изучал я тогда водную растительность малых рек, попутно знакомил студентов с разнообразием водорослей и прибрежных растений. Уходили на целый день: рано утром завтракали, брали запас еды и воды и в путь, четыре часа вверх по течению и столько же обратно. Красота мест- незабываема, зона южной тайги, глубокие поймы, огромные ели, песчаные берега, широкие но относительно мелкие реки, заросшие у самой воды черной смородиной и ежевикой, а названия; Шижегда, Нодога, Шомохта, Ширмокша, в каждом речном имени и шелест лесной листвы и шум воды на перекатах. На мелководье, среди причудливо извивающихся прядей стрелолиста неспешно плавали щурята, мелкие окуньки, плотички, в густой траве пряталась спелая земляника. Путешествовать среди всей этой красоты просто удовольствие. Возвращались мы на базу всегда с лесными дарами и угощали друзей.

И в этот раз все начиналось как всегда: планшеты, газеты для гербария и в путь. Узкая, петляющая среди вековых лип тропинка, искрящаяся лента реки, не успевшая еще высохнуть от ночной росы трава, и тут в зарослях таволги я увидел бельевую корзину, хорошую крепкую корзину, правда прутья на дне почти полностью отсутствовали. Но это поправимо, дно быстро укрепили гофрокартоном и все это вместительное сооружение, еще недавно зиявшее пустотой и прозрачностью, требовало теперь хоть чем то ее, эту пустоту наполнить. И решили мы, что это что то, пусть будут грибы, тем более, что основная часть пути лежала через лес, за исключением небольших вылазок на берег за образцами флоры.

Лес был огромен, таинственен, земля устлана мхом, с ветвей свисали пряди лишайника, редкие, сумевшие пробиться сквозь густые кроны елей лучи солнца светились в густом, вязком, еще не рассеявшемся утреннем тумане. И казалось, что вот оно, еще чуть-чуть и грибное счастье улыбнется нам, и будет чем похвастать своим оставшимся на берегу Волги товарищам. Но туман рассеялся, солнце поднялось, а счастье "улыбаться" как то не спешило, народ заметно погрустнел, все реже переговаривались друг с другом и совсем забыли об основной цели нашей вылазки- изучении макрофлоры реки Шомохты, то есть на берег выходить абсолютно перестали, угрюмо шли цепью и хоть бы один гриб, ни сыроежек, даже поганок не было. Бесконечная пустота незаполненной бельевой корзины начинала раздражать и еще больше раздражали незаполненные гербарные сетки, уж если грибы не росли, то водоросли в лесу и подавно, гуляли бы мы сейчас по берегу реки, собирали ягоды. Проклятая корзина...

Незаметно еловый лес закончился и вышли мы в молодой березняк, на небольшом пригорке, где березы были повыше и лес пореже решили остановиться, перекусить и выбросить наконец то злосчастную корзину. Подходим ближе к нашему пригорку и что то непонятное, будь то старые, потемневшие от времени кирпичи торчат изо мха, причем в неимоверно огромном количестве, еще ближе, да ведь это боровики с кирпично-красными шляпками, бугристые, прохладные, плотные, набросилась вся наша компания на это богатство, за пять минут корзина была наполнена с верхом, в рюкзаки кое что попало и ведь ни одного червивого. Пригорок невелик десять на десять метров, изрыт неглубокими канавами, покрыт редкой травой и мхом, со всех сторон окружен лесными дорогами, вот и все его достопримечательности. Больше нигде грибы не росли.

Обратная дорога казалась короче: собрали гербарные образцы, сделали описания, а самое главное, повсюду с нами была она, наша корзина, редкие грибники с "пустом" завидовали нам, не местным, а мы, гордые своей удачей и чувствуя превосходство давали советы, впрочем пустые....